Вдруг. Неожиданно.
Dec. 1st, 2012 12:02 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
anna_amargoВспомнила о заброшенной «Большой Римской Штуке». И так же вдруг... Неожиданно... Ещё кусок для неё написала... Точнее — для «приложения» к «Roma-amoЯ»... Для «Кельтского Креста», который некогда резво начался, а потом надолго завис на «карте шестой»...
То есть, у меня из этого расклада были: 1. XII - L'Appeso и 2. VII - Il Carro, и 3. Regina di Coppe, и 4. 5 di Spade - Sconfitta, и 5. XXII - Il Matto... и 6. XIII - La Morte , а теперь будет ещё плюс один. И — вдобавок к нему- ещё вера в то, что я когда-нибудь всё-таки смогу это дело закончить...
7.
8 di Bastoni - Velocità
Я, отслужив обедню, на велосипед сажусь и в поля уезжаю. Срастаюсь с педалями, грудью на руль ложусь и как будто лечу меж полями. Представляю себя тем белым голубем, которого Ной выпустил в окошко ковчега.
Низко надо мной облака, из которых уже вылился дождь; тучи, ждущие ветра, который бы их растрепал, разнёс на куски и разбросал бы ошмётки их по отмытому небу. Ветер набивается в рот мне, и я не успеваю глотать его. Колесо, плохо накачанное, виляет в медной пыли.
Я едё и еду, и еду… Потом я доезжаю до места, где тропу трава поглощает, где дорога теряется, падаю с велосипеда, на спину переворачиваюсь и так до заката лежу. Сплю иногда или катаю грязь на шее под колораткой, или думаю о назначенных на завтра крестинах чада Бреготти. Но на самом деле – лишь жду.
Жду, когда что-то изменится. Хотя вроде бы, ну, что может измениться в моей простой жизни? Ну, выбьюсь в епископы, в кардиналы, Папою стану. Ну, может, и стану… Я ведь такой, мне много не надо… Не надо мне ни работать, ни надрываться, чтоб получить что угодно, даже и тиару папскую ту же.
Мать говорила, что я умею к ветру прислушиваться, что я понимаю шепот его и что я, ветра слушаясь, достигну всего, чего захочу. Отец называл меня «флюгером» иногда, а иногда «пакетом бумажным», который несётся туда, куда ветер дует. Но, сдаётся мне, мать больше права...
Вот знать бы ещё, чего я желаю достигнуть, разбираться в желаниях бы… А то я – словно лист, выпавший из книжки растрёпанной. Смысл в тех словах, что написаны на мне, конечно же есть, но понятен он лишь тогда, когда я вшит под переплёт, между листами предыдущим и следующим.
А пока мне соседей не нашли и меня между ними не вставили – я кручу педали и еду. Мчусь и качусь от знака до знака, от совпадений случайных – к цепочке из совпадений.
И сестра моя Орсола мне говорит иногда: «Ну, что ты бежишь, как будто тебя палками гонят? Ты же на бегу не успеваешь даже подумать о том, куда ты бежишь и зачем!»
Думать… Зачем же мне думать. Я и в священники из дома пошел только для того, чтоб думать приходилось поменьше. Чтоб вычесть из жизни всё то и всех тех, о ком мне думать пришлось бы.
Вот отец мой земной думает целыми днями. О доме, о новых желобах водосточных, о жене и об овцах, об урожае, о зерне посевном на весну, о том, здоровы ли внучки, о том, счастлив ли Марсио со своею женою-селёдкой, о ценах на молоко и на мясо, о пожарах, о граде, о Боге, благословившем семью его. А я ни о чём таком никогда не задумываюсь. И даже о небесном Отце не часто я вспоминаю. Только тогда, когда на Его широченные плечи заботы свои перекладываю. Так же, как время – на ветер.
Если бы была работа такая – бежать или ехать куда-нибудь, без цели конечной, не спать, не есть и не пить, а просто мчаться и мчаться – это было бы дело по мне.
Я бы стремился вперёд и никто б не просил простить его и грехи ему отпустить именем Господа, и никто бы не ждал от меня милосердия, утешения, или просто доброго слова. И никто б не сказал, что я бездельник бессмысленный и зря копчу небо.
Но пока должности «бегун в никуда» ещё не придумали, я буду причащать, выслушивать исповеди, обедни служить, а потом – на велосипед садиться и ехать к краю своей усталости, к концам красных путей, разрезающих землю на ломти жирных полей.
И там, в высокой желтой траве, под деревьями старыми, я буду сидеть, спиной привалившись к поваленному велосипеду, и ждать, когда придёт Орсола.
А когда она придёт, наконец, прячась под зонтиком розовым от вечернего солнца, косо на стерни ложащегося, и усядется рядом, мы станем с ней говорить о том, каково это птицею быть. Не сеять, не жать; не иметь ни хранилищ, ни житниц, есть из ладоней у Господа и скорость олицетворять для тех, кто ползает по земле и о скорости судит по птицам, по воронам чёрным и по белоснежным голубкам…
То есть, у меня из этого расклада были: 1. XII - L'Appeso и 2. VII - Il Carro, и 3. Regina di Coppe, и 4. 5 di Spade - Sconfitta, и 5. XXII - Il Matto... и 6. XIII - La Morte , а теперь будет ещё плюс один. И — вдобавок к нему- ещё вера в то, что я когда-нибудь всё-таки смогу это дело закончить...
7.
8 di Bastoni - Velocità
Я, отслужив обедню, на велосипед сажусь и в поля уезжаю. Срастаюсь с педалями, грудью на руль ложусь и как будто лечу меж полями. Представляю себя тем белым голубем, которого Ной выпустил в окошко ковчега.
Низко надо мной облака, из которых уже вылился дождь; тучи, ждущие ветра, который бы их растрепал, разнёс на куски и разбросал бы ошмётки их по отмытому небу. Ветер набивается в рот мне, и я не успеваю глотать его. Колесо, плохо накачанное, виляет в медной пыли.
Я едё и еду, и еду… Потом я доезжаю до места, где тропу трава поглощает, где дорога теряется, падаю с велосипеда, на спину переворачиваюсь и так до заката лежу. Сплю иногда или катаю грязь на шее под колораткой, или думаю о назначенных на завтра крестинах чада Бреготти. Но на самом деле – лишь жду.
Жду, когда что-то изменится. Хотя вроде бы, ну, что может измениться в моей простой жизни? Ну, выбьюсь в епископы, в кардиналы, Папою стану. Ну, может, и стану… Я ведь такой, мне много не надо… Не надо мне ни работать, ни надрываться, чтоб получить что угодно, даже и тиару папскую ту же.
Мать говорила, что я умею к ветру прислушиваться, что я понимаю шепот его и что я, ветра слушаясь, достигну всего, чего захочу. Отец называл меня «флюгером» иногда, а иногда «пакетом бумажным», который несётся туда, куда ветер дует. Но, сдаётся мне, мать больше права...
Вот знать бы ещё, чего я желаю достигнуть, разбираться в желаниях бы… А то я – словно лист, выпавший из книжки растрёпанной. Смысл в тех словах, что написаны на мне, конечно же есть, но понятен он лишь тогда, когда я вшит под переплёт, между листами предыдущим и следующим.
А пока мне соседей не нашли и меня между ними не вставили – я кручу педали и еду. Мчусь и качусь от знака до знака, от совпадений случайных – к цепочке из совпадений.
И сестра моя Орсола мне говорит иногда: «Ну, что ты бежишь, как будто тебя палками гонят? Ты же на бегу не успеваешь даже подумать о том, куда ты бежишь и зачем!»
Думать… Зачем же мне думать. Я и в священники из дома пошел только для того, чтоб думать приходилось поменьше. Чтоб вычесть из жизни всё то и всех тех, о ком мне думать пришлось бы.
Вот отец мой земной думает целыми днями. О доме, о новых желобах водосточных, о жене и об овцах, об урожае, о зерне посевном на весну, о том, здоровы ли внучки, о том, счастлив ли Марсио со своею женою-селёдкой, о ценах на молоко и на мясо, о пожарах, о граде, о Боге, благословившем семью его. А я ни о чём таком никогда не задумываюсь. И даже о небесном Отце не часто я вспоминаю. Только тогда, когда на Его широченные плечи заботы свои перекладываю. Так же, как время – на ветер.
Если бы была работа такая – бежать или ехать куда-нибудь, без цели конечной, не спать, не есть и не пить, а просто мчаться и мчаться – это было бы дело по мне.
Я бы стремился вперёд и никто б не просил простить его и грехи ему отпустить именем Господа, и никто бы не ждал от меня милосердия, утешения, или просто доброго слова. И никто б не сказал, что я бездельник бессмысленный и зря копчу небо.
Но пока должности «бегун в никуда» ещё не придумали, я буду причащать, выслушивать исповеди, обедни служить, а потом – на велосипед садиться и ехать к краю своей усталости, к концам красных путей, разрезающих землю на ломти жирных полей.
И там, в высокой желтой траве, под деревьями старыми, я буду сидеть, спиной привалившись к поваленному велосипеду, и ждать, когда придёт Орсола.
А когда она придёт, наконец, прячась под зонтиком розовым от вечернего солнца, косо на стерни ложащегося, и усядется рядом, мы станем с ней говорить о том, каково это птицею быть. Не сеять, не жать; не иметь ни хранилищ, ни житниц, есть из ладоней у Господа и скорость олицетворять для тех, кто ползает по земле и о скорости судит по птицам, по воронам чёрным и по белоснежным голубкам…
