Ну, и заодно
Feb. 21st, 2012 03:36 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
anna_amargoс пониманием сдвига в истории, снова двинулась вперёд «Roma-amoЯ»... Я написала первый кусок предпоследнего дня. Дня, в который бабушка с журналисткой разговаривают о Массимо.
И — пока писала — наконец поняла, что теперь могу сказать с полной уверенностью, что — пока я пишу эту самую «Большую Римскую Штуку», я многое программирую ею. На один шаг, или на два, но точно — в будущее, в самое ближайшее будущее... Вот прямо, что называется — утром в ЖЖ, вечером — в волне, приходящей откуда-то со стороны дома номер один на Piazzale Dino Viola... Поэтому, я становлюсь осторожней немножко и уж точно готовлю для прозы своей хороший конец. Пусть даже это будет не «конец всем концам», а «приоткрытый немножко финал»...
диктофон Ирины Серовой
четверг 27. 10. 2011
Здравствуйте, синьорина Серова. Можно, да?
Конечно же, можно.
Отлично… О чём мы говорить собирались? О девятой главе? О Массимо? Ну, что ж, давайте о Массимо… Мой внук дома родился, вы знаете? Не успели Марию-Тарезию довезти до больницы. Да и ждали его не третьего октября, а только к началу зимы. Но родился вдруг и прижился в этих стенах и сжился с призраками, тела которых внутри этих стен замурованы навеки… Ну, или пока дом не снесут… Не пугайтесь, я говорю не о трупах, спрятанных в пустотах стенных, а о памяти у всего того, что мы называем материалом строительным. Глина, песок, ракушник, битая римская плитка… Всё это было когда-то людьми, зверями и птицами, и в прах обратилось. В воспоминания, в которых мы селимся. Вы видите дом, я вижу дом, а мой внук в этом доме видит лишь жизнь ту, на которой он держится. И так с самого детства… Не с рождения, правда… Эта способность – смотреть сквозь перегородки оштукатуренные и с сутью вести диалог – у него проявилась не сразу, а года в четыре. В тот день, когда он упал вот там, поскользнувшись у бассейна на камне, и разбил себе лоб. Шрам есть до сих пор, но шрам – это лишь кривая на карте, обозначающая – для умеющих карты читать – то страшное место, где разверзся тёмный каньон. Что-то там, у Массимо сместилось, наверное, из razio в sogno, и он сделался слишком чувствительным. И – стоило ветру с моря подуть – грустью наполнялся, как парус. И плыл на своей волне. И заговаривал иногда с пустотой, в которой я и родители его не видели ничего, кроме простой пустоты. Мы пугались, когда мальчик начинал нам пересказывать рассказы орлов, обезьян, рабов императорских, и самого императора, ставшего кварцем и в стекло переплавленного. Из этих рассказов мы могли бы составить книгу по древней истории. Или антропологии. Но мы лишь испуганно икали и прятались от его взгляда, снимающего кожу обойную с древних скелетов. Вот тогда я уже начинала сочувствовать мужу моему, человеку обыкновенному, заблудившемуся в лесу наших воплощённых мечтаний, в чащобе сновидений-видений. И тогда же я понимать начала, что значила фраза, где-то мною прочитанная. «Только утонувшие выживут!» Глупо оставаться на корабле, если корабль собирается ко дну идти. Нужно прыгать и тогда у тебя будет шанс, наглотавшись воды, впустив в себя воду, слиться с водой… Стать водой… Глупо оставаться на корабле, если ты понимаешь, что будущее – за водой и водными жителями. Массимо, который был в нашей семье самым земным, первым окунулся. И первым произнёс вслух слова о том, что будущее – за нашими чувствами, а не за тем, что мы думаем… Так и сказал: «Мама, какое мне дело до того, что ты думаешь по поводу психиатра и видений моих, если я знаю, что ты сейчас чувствуешь… А ведь ты чувствуешь, что в глюках у меня больше порядка и правды, чем в твоих логикой проверенных мыслях…» На этом все споры закончились. Внука моего в покое оставили. И любое его решение, любое занятие, какое он для себя находил, уже не поддавалось сомнению… Даже странная эта работа…
И — пока писала — наконец поняла, что теперь могу сказать с полной уверенностью, что — пока я пишу эту самую «Большую Римскую Штуку», я многое программирую ею. На один шаг, или на два, но точно — в будущее, в самое ближайшее будущее... Вот прямо, что называется — утром в ЖЖ, вечером — в волне, приходящей откуда-то со стороны дома номер один на Piazzale Dino Viola... Поэтому, я становлюсь осторожней немножко и уж точно готовлю для прозы своей хороший конец. Пусть даже это будет не «конец всем концам», а «приоткрытый немножко финал»...
диктофон Ирины Серовой
четверг 27. 10. 2011
Здравствуйте, синьорина Серова. Можно, да?
Конечно же, можно.
Отлично… О чём мы говорить собирались? О девятой главе? О Массимо? Ну, что ж, давайте о Массимо… Мой внук дома родился, вы знаете? Не успели Марию-Тарезию довезти до больницы. Да и ждали его не третьего октября, а только к началу зимы. Но родился вдруг и прижился в этих стенах и сжился с призраками, тела которых внутри этих стен замурованы навеки… Ну, или пока дом не снесут… Не пугайтесь, я говорю не о трупах, спрятанных в пустотах стенных, а о памяти у всего того, что мы называем материалом строительным. Глина, песок, ракушник, битая римская плитка… Всё это было когда-то людьми, зверями и птицами, и в прах обратилось. В воспоминания, в которых мы селимся. Вы видите дом, я вижу дом, а мой внук в этом доме видит лишь жизнь ту, на которой он держится. И так с самого детства… Не с рождения, правда… Эта способность – смотреть сквозь перегородки оштукатуренные и с сутью вести диалог – у него проявилась не сразу, а года в четыре. В тот день, когда он упал вот там, поскользнувшись у бассейна на камне, и разбил себе лоб. Шрам есть до сих пор, но шрам – это лишь кривая на карте, обозначающая – для умеющих карты читать – то страшное место, где разверзся тёмный каньон. Что-то там, у Массимо сместилось, наверное, из razio в sogno, и он сделался слишком чувствительным. И – стоило ветру с моря подуть – грустью наполнялся, как парус. И плыл на своей волне. И заговаривал иногда с пустотой, в которой я и родители его не видели ничего, кроме простой пустоты. Мы пугались, когда мальчик начинал нам пересказывать рассказы орлов, обезьян, рабов императорских, и самого императора, ставшего кварцем и в стекло переплавленного. Из этих рассказов мы могли бы составить книгу по древней истории. Или антропологии. Но мы лишь испуганно икали и прятались от его взгляда, снимающего кожу обойную с древних скелетов. Вот тогда я уже начинала сочувствовать мужу моему, человеку обыкновенному, заблудившемуся в лесу наших воплощённых мечтаний, в чащобе сновидений-видений. И тогда же я понимать начала, что значила фраза, где-то мною прочитанная. «Только утонувшие выживут!» Глупо оставаться на корабле, если корабль собирается ко дну идти. Нужно прыгать и тогда у тебя будет шанс, наглотавшись воды, впустив в себя воду, слиться с водой… Стать водой… Глупо оставаться на корабле, если ты понимаешь, что будущее – за водой и водными жителями. Массимо, который был в нашей семье самым земным, первым окунулся. И первым произнёс вслух слова о том, что будущее – за нашими чувствами, а не за тем, что мы думаем… Так и сказал: «Мама, какое мне дело до того, что ты думаешь по поводу психиатра и видений моих, если я знаю, что ты сейчас чувствуешь… А ведь ты чувствуешь, что в глюках у меня больше порядка и правды, чем в твоих логикой проверенных мыслях…» На этом все споры закончились. Внука моего в покое оставили. И любое его решение, любое занятие, какое он для себя находил, уже не поддавалось сомнению… Даже странная эта работа…
