М-м-так, пропала последняя надежда
Dec. 19th, 2011 01:59 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
anna_amargoна то, что «Roma-amoЯ» можно будет когда-нибудь где-нибудь издать. Во всяком случае — полностью. В том виде, в котором это дело задумано сейчас.
Ибо — первую часть — может быть и можно. А эту вот — вряд ли... Не та тема, неправильные герои, непонятные их чувства друг к другу. И только ощущение, что дальше — только хуже... И я — жалкий автор, который не способен противостоять собственным персонажам, и который в будущем будет вынужден постоянно оправдываться, рассказывая о том, что нити рассказов моих никак не привязаны к моей личности и к моей личной жизни... Честное-честное слово...
А ещё вчера, между прочим, меня интересовал лишь один вопрос, который я и озвучила мужу и приехавшему в гости Юре... Вчера я спрашивала: «Зачем, собственно, я вношу в свою «Большую Римскую Штуку» столько подробностей? Кто, собственно, станет проверять имеющуюся в ней географию и втиснутый в неё календарь?» Ну и вот — как же быстро всё поменялось... Как стремительно вопросы сменились вопросами... Э-эх...
Массимо – про себя:
Я бегу, бегу и вот останавливаюсь. Приваливаюсь к кирпичной стене. Понимаю, что больше не могу. Дальше не могу. Просто не могу. Наклоняюсь, упираюсь ладонями в колени. Заглатываю кубы горячего воздуха. Выравниваю дыхание. Разгибаюсь. Хлопаю себя по карманам, проверяя, на месте ли карточки, деньги, ключи от машины. Хотя, зачем мне ключи от машины, если я от машины своей очень далеко убежал? Я выдернул их из замка, выкрикнул: «Чёрт с тобой!» и помчался туда, куда глядели глаза. Я опять разругался вдрызг с Анной. Мы регулярно ругаемся. Так же регулярно, как видимся. А видимся мы два раза в год – в день смерти отца и в день рождения матери. Бегаю я реже, но тоже случается. Иногда она дожимает меня, надавливая медными пальцами на терпение, на вену в паху, и я, понимая, что сейчас вот я её просто ударю, рвусь из её рук и бегу. Я убегаю от Анны, оставляя ей на растерзание Рим, и свой автомобиль – чтоб было на чём выместить зло. Я успеваю услышать начало, а потом в моих ушах только ветер. Я бегу, бегу и, в конце концов, останавливаюсь, чтоб отдышаться и осмотреться. Я стою, опираясь спиною на грязную стену, где-то на длинном поясе улицы Христофора Колумба, но до моря мне далеко и сил добежать и уйти под воду у меня уже не осталось. Моё сердце грохочет, во рту пересохло, туфли разбиты, а на лице и брюках слой серой пыли. «Как же ей удаётся снова и снова повторить этот трюк? – Думаю я. – Как? Беги, кролик, беги! И я беру и бегу…» Я не понимаю. Она говорит: «Хватит врать, братец! Хватит врать хотя бы себе. Ты врёшь матери, врешь мне, но себе – это уж слишком! Что значит – о чём я? Я о том, что я видела… Я видела тебя с ним, с этим парнем. В позапрошлом месяце я заходила к тебе, я стояла на лестнице и видела, как ты выпускал из квартиры любовника. Ты морочишь голову маме, приводишь к ней на Рождество свою секретаршу. Ты тешишь её надеждой на внуков. Ты мне читаешь морали. Но и ты, и я знаем, что даже этот худосочный бедняга пиппо-пицца – не то, что ты хочешь!» На этом я и побежал. Ключ из зажигания, в руки ноги и бегом навстречу морю, обещавшему меня защитить. Но сил хватает лишь до перекрёстка с via Oropa. А потом только пристать к кирпичу забора, ограждающего от посягательств дом номер 30, и ловить глотки воздуха. Вдыхать и выплёвывать. «Да, ты права, да, ты права, ты права… На самом деле из всех, кто живёт ещё, мне нужен лишь один человек, но я не могу его взять, а ты не можешь мне дать… Так хули же ковырять острым словом в нарывающей ране? Идиотка!» Я произношу вслух: «Моя сестра – идиотка!» и последние звуки выливаются из меня желчной рвотой. Во рту остаётся лишь привкус. Я не называл Анну сестрой уже лет двадцать, наверное, и теперь это слово стоит попёрёк горла и мешает мне сглатывать. И просится наружу. Я отрываюсь от спасительной вертикали и снова бегу. На поиски какого-нибудь кафе, где я смогу сесть. Где есть туалет. И вода, которой я смогу умыться и прополоскать осквернённую полость. Я тяну из последних сил своё размягчённое тело к дверям, распахнутым под блекло-голубой вывеской. Заползаю, падаю на стул, прошу кофе и влажных салфеток. Оглядываюсь и вижу девицу с планшетом, парочку с оплывающими в чашках горами зелёного мороженого, и кого-то, кто прикрывается газетой от наступающего тёмного мира. А когда мне приносят заказ, я поднимаю лицо и вижу глаза. Его глаза. Её глаза. Глаза абсолютно такие же, как те, от которых я убегал, но не убежал. «Ваш кофе» «А где тут ваш туалет?» - Спрашиваю я и направляемый взмахом руки в сторону красной двери снова бегу, чтоб выбросить из себя остатки вранья. И, зависнув над унитазом, вывернутый на изнанку, я впервые составляю вылетающие из меня слова в осязаемую, видимую, желчью пахнущую фразу: «Я хочу свою сестру, но соглашусь и на того, кто будет на неё просто похож…»
Ибо — первую часть — может быть и можно. А эту вот — вряд ли... Не та тема, неправильные герои, непонятные их чувства друг к другу. И только ощущение, что дальше — только хуже... И я — жалкий автор, который не способен противостоять собственным персонажам, и который в будущем будет вынужден постоянно оправдываться, рассказывая о том, что нити рассказов моих никак не привязаны к моей личности и к моей личной жизни... Честное-честное слово...
А ещё вчера, между прочим, меня интересовал лишь один вопрос, который я и озвучила мужу и приехавшему в гости Юре... Вчера я спрашивала: «Зачем, собственно, я вношу в свою «Большую Римскую Штуку» столько подробностей? Кто, собственно, станет проверять имеющуюся в ней географию и втиснутый в неё календарь?» Ну и вот — как же быстро всё поменялось... Как стремительно вопросы сменились вопросами... Э-эх...
Массимо – про себя:
Я бегу, бегу и вот останавливаюсь. Приваливаюсь к кирпичной стене. Понимаю, что больше не могу. Дальше не могу. Просто не могу. Наклоняюсь, упираюсь ладонями в колени. Заглатываю кубы горячего воздуха. Выравниваю дыхание. Разгибаюсь. Хлопаю себя по карманам, проверяя, на месте ли карточки, деньги, ключи от машины. Хотя, зачем мне ключи от машины, если я от машины своей очень далеко убежал? Я выдернул их из замка, выкрикнул: «Чёрт с тобой!» и помчался туда, куда глядели глаза. Я опять разругался вдрызг с Анной. Мы регулярно ругаемся. Так же регулярно, как видимся. А видимся мы два раза в год – в день смерти отца и в день рождения матери. Бегаю я реже, но тоже случается. Иногда она дожимает меня, надавливая медными пальцами на терпение, на вену в паху, и я, понимая, что сейчас вот я её просто ударю, рвусь из её рук и бегу. Я убегаю от Анны, оставляя ей на растерзание Рим, и свой автомобиль – чтоб было на чём выместить зло. Я успеваю услышать начало, а потом в моих ушах только ветер. Я бегу, бегу и, в конце концов, останавливаюсь, чтоб отдышаться и осмотреться. Я стою, опираясь спиною на грязную стену, где-то на длинном поясе улицы Христофора Колумба, но до моря мне далеко и сил добежать и уйти под воду у меня уже не осталось. Моё сердце грохочет, во рту пересохло, туфли разбиты, а на лице и брюках слой серой пыли. «Как же ей удаётся снова и снова повторить этот трюк? – Думаю я. – Как? Беги, кролик, беги! И я беру и бегу…» Я не понимаю. Она говорит: «Хватит врать, братец! Хватит врать хотя бы себе. Ты врёшь матери, врешь мне, но себе – это уж слишком! Что значит – о чём я? Я о том, что я видела… Я видела тебя с ним, с этим парнем. В позапрошлом месяце я заходила к тебе, я стояла на лестнице и видела, как ты выпускал из квартиры любовника. Ты морочишь голову маме, приводишь к ней на Рождество свою секретаршу. Ты тешишь её надеждой на внуков. Ты мне читаешь морали. Но и ты, и я знаем, что даже этот худосочный бедняга пиппо-пицца – не то, что ты хочешь!» На этом я и побежал. Ключ из зажигания, в руки ноги и бегом навстречу морю, обещавшему меня защитить. Но сил хватает лишь до перекрёстка с via Oropa. А потом только пристать к кирпичу забора, ограждающего от посягательств дом номер 30, и ловить глотки воздуха. Вдыхать и выплёвывать. «Да, ты права, да, ты права, ты права… На самом деле из всех, кто живёт ещё, мне нужен лишь один человек, но я не могу его взять, а ты не можешь мне дать… Так хули же ковырять острым словом в нарывающей ране? Идиотка!» Я произношу вслух: «Моя сестра – идиотка!» и последние звуки выливаются из меня желчной рвотой. Во рту остаётся лишь привкус. Я не называл Анну сестрой уже лет двадцать, наверное, и теперь это слово стоит попёрёк горла и мешает мне сглатывать. И просится наружу. Я отрываюсь от спасительной вертикали и снова бегу. На поиски какого-нибудь кафе, где я смогу сесть. Где есть туалет. И вода, которой я смогу умыться и прополоскать осквернённую полость. Я тяну из последних сил своё размягчённое тело к дверям, распахнутым под блекло-голубой вывеской. Заползаю, падаю на стул, прошу кофе и влажных салфеток. Оглядываюсь и вижу девицу с планшетом, парочку с оплывающими в чашках горами зелёного мороженого, и кого-то, кто прикрывается газетой от наступающего тёмного мира. А когда мне приносят заказ, я поднимаю лицо и вижу глаза. Его глаза. Её глаза. Глаза абсолютно такие же, как те, от которых я убегал, но не убежал. «Ваш кофе» «А где тут ваш туалет?» - Спрашиваю я и направляемый взмахом руки в сторону красной двери снова бегу, чтоб выбросить из себя остатки вранья. И, зависнув над унитазом, вывернутый на изнанку, я впервые составляю вылетающие из меня слова в осязаемую, видимую, желчью пахнущую фразу: «Я хочу свою сестру, но соглашусь и на того, кто будет на неё просто похож…»
