И таки да...
Oct. 26th, 2011 01:05 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
anna_amargoЯ долго мучилась, думая, как это писать (Ведь я никогда никого не бросала — то есть, никогда не бросала никого я вот так, как бросает моя героиня)...
Но после поста из френд-ленты Музы рванулися с места. И буквально за сорок минут — у меня на руках уже — кусок №7...
И странное дело — я написанное перечитываю и осознаю, что мне никого и не жалко... Ни брошенного мужчину, примчавшегося из Венеции. Ни женщину, которой случайная встреча с «убийцей» изменила круто всю жизнь...
И — плюс ко всему — я окончательно убедилась в том, что идея взять к этому циклу прологом стих «про Храмовников» — была очень разумной идеей. Без него многое осталось бы стоять за порогом всего того, что я сказать собираюсь...
********************************************
7.
я — ей:
Густо-синий, как крем «кокосовый-супер-индиго» на ватных пирожных пресных. Ложится под нёбо, не тает, но расползается нитями, сеточками аспартама, обволакивающими рот, и уставший язык, и белую горла Сахару.
Густо-синий, как кафель щербатый и пластиковые табуретки. Шум и гам. Ноздри вырывающий запах. За столиками у бассейна — юноши в полотенцах и в плавках. Юридического факультета львы молодые. Белые львы Parioli. Ты смотришь на них, но не видишь. Лишь чувствуешь их интерес, липнущий чешуёю к шее твоей и к спине...
Azzurro. Azzurro. Azzurro. «Антонио, зачем ты приехал?» Ты спрашиваешь, но ты хочешь, чтоб он тебя не услышал. Ты хочешь, чтоб он разозлился. Ты нарочно выбрала место, в котором Содом и Гоморра. В котором студенты и психи толкают друг друга с бортов, в котором дерутся и топят, в котором бушует стихия — ядовитая, словно медуза, состраданьем обделённая юность.
Синий как синее море. Венки на лбу и рубашка, которую ты ненавидишь за полосы голубые и за белые-белые точки. «Антонио, ты меня слышишь? Зачем ты в Риме сегодня?» Он читает по губам и по векам. Ты слишком часто моргаешь. А улыбаешься не ему, а внутреннему своему океану...
Синий, как синее море. «Кто он? Кто этот coglione, с которым ты мне здесь изменяешь?» Ты хочешь ответить: «Ты бредишь!» Ты хочешь сказать: «Успокойся!» Но говоришь — загоняя иголки под ногти его пальцев белых, удушающих стаканчик буфетный... Ты отвечаешь: «Он один из пары убийц, рыцарей Сэди Суламифи...»
Azzurro. Azzurro. Azzurro. Он откидывается на спинку стула. Он припомнить пытается состав той команды, за которую никогда низачто не болел бы. Он пытается его вычислять. Он выглядит несчастным и жалким. И синий град твоей совести лупит тебя по затылку... «Положи меня, как печать на сердце твое, как перстень на руку твою. Положи... Ибо любовь сильна, словно смерть, и сурова ревность как ад, где горит неуёмное пламя...» Ты затылок накрываешь руками. «К чёрту! К чёрту! И к чёрту!»
Густо-синий, как римское небо. Густо-синий, как цвет поцелуев. Ты говоришь ему: «Жалко, что всё так нелепо... Нелепо... Тебе не стоило приезжать сюда... Я не вернусь в этот город...»
Густо-синий, как твоя кровь. Как кровь Горгоны медузы. Струйкою из губы, оцарапанной кусочком острого льда голубого. «Нет, я его не люблю. Но и тебя — уже тоже...» Это последний твой вдох перед погруженьем глубоким. Вниз, только вниз, только вниз... Туда, где давление воды выдавит из тебя все воспоминанья об этом. О Венеции и о мужчине, растворяющемся в осадке кислотном.
Azzurro. Azzurro. Azzurro. Синий, как синее море. Ты тянешь его на дно. Ты его убиваешь. И тебя лишь раздражают попытки — барахтаясь — всплыть на поверхность... Попытки выплыть. Зацепиться за что-то, что в прошлом... Попытки остановить... Попытки остановиться... И, может быть, даже остаться... «Он тебе боль причинит... Он для тебя слишком молод... Он бросит тебя, идиотка!»
Azzurro. Azzurro. Azzurro. Синий, как синее море. «Антонио, уезжай... Здесь тебе нечего делать...» Ты глядишь ему прямо в глаза... Ты понимаешь — нечего объяснять. Нечего с ним объясняться. Он уже слишком чужой. Чужому не объяснишь, что убийство уже совершилось и убийца твой труп уже спрятал в багажнике машины своей и в сердце своём густо-синем...
Но после поста из френд-ленты Музы рванулися с места. И буквально за сорок минут — у меня на руках уже — кусок №7...
И странное дело — я написанное перечитываю и осознаю, что мне никого и не жалко... Ни брошенного мужчину, примчавшегося из Венеции. Ни женщину, которой случайная встреча с «убийцей» изменила круто всю жизнь...
И — плюс ко всему — я окончательно убедилась в том, что идея взять к этому циклу прологом стих «про Храмовников» — была очень разумной идеей. Без него многое осталось бы стоять за порогом всего того, что я сказать собираюсь...
********************************************
7.
я — ей:
Густо-синий, как крем «кокосовый-супер-индиго» на ватных пирожных пресных. Ложится под нёбо, не тает, но расползается нитями, сеточками аспартама, обволакивающими рот, и уставший язык, и белую горла Сахару.
Густо-синий, как кафель щербатый и пластиковые табуретки. Шум и гам. Ноздри вырывающий запах. За столиками у бассейна — юноши в полотенцах и в плавках. Юридического факультета львы молодые. Белые львы Parioli. Ты смотришь на них, но не видишь. Лишь чувствуешь их интерес, липнущий чешуёю к шее твоей и к спине...
Azzurro. Azzurro. Azzurro. «Антонио, зачем ты приехал?» Ты спрашиваешь, но ты хочешь, чтоб он тебя не услышал. Ты хочешь, чтоб он разозлился. Ты нарочно выбрала место, в котором Содом и Гоморра. В котором студенты и психи толкают друг друга с бортов, в котором дерутся и топят, в котором бушует стихия — ядовитая, словно медуза, состраданьем обделённая юность.
Синий как синее море. Венки на лбу и рубашка, которую ты ненавидишь за полосы голубые и за белые-белые точки. «Антонио, ты меня слышишь? Зачем ты в Риме сегодня?» Он читает по губам и по векам. Ты слишком часто моргаешь. А улыбаешься не ему, а внутреннему своему океану...
Синий, как синее море. «Кто он? Кто этот coglione, с которым ты мне здесь изменяешь?» Ты хочешь ответить: «Ты бредишь!» Ты хочешь сказать: «Успокойся!» Но говоришь — загоняя иголки под ногти его пальцев белых, удушающих стаканчик буфетный... Ты отвечаешь: «Он один из пары убийц, рыцарей Сэди Суламифи...»
Azzurro. Azzurro. Azzurro. Он откидывается на спинку стула. Он припомнить пытается состав той команды, за которую никогда низачто не болел бы. Он пытается его вычислять. Он выглядит несчастным и жалким. И синий град твоей совести лупит тебя по затылку... «Положи меня, как печать на сердце твое, как перстень на руку твою. Положи... Ибо любовь сильна, словно смерть, и сурова ревность как ад, где горит неуёмное пламя...» Ты затылок накрываешь руками. «К чёрту! К чёрту! И к чёрту!»
Густо-синий, как римское небо. Густо-синий, как цвет поцелуев. Ты говоришь ему: «Жалко, что всё так нелепо... Нелепо... Тебе не стоило приезжать сюда... Я не вернусь в этот город...»
Густо-синий, как твоя кровь. Как кровь Горгоны медузы. Струйкою из губы, оцарапанной кусочком острого льда голубого. «Нет, я его не люблю. Но и тебя — уже тоже...» Это последний твой вдох перед погруженьем глубоким. Вниз, только вниз, только вниз... Туда, где давление воды выдавит из тебя все воспоминанья об этом. О Венеции и о мужчине, растворяющемся в осадке кислотном.
Azzurro. Azzurro. Azzurro. Синий, как синее море. Ты тянешь его на дно. Ты его убиваешь. И тебя лишь раздражают попытки — барахтаясь — всплыть на поверхность... Попытки выплыть. Зацепиться за что-то, что в прошлом... Попытки остановить... Попытки остановиться... И, может быть, даже остаться... «Он тебе боль причинит... Он для тебя слишком молод... Он бросит тебя, идиотка!»
Azzurro. Azzurro. Azzurro. Синий, как синее море. «Антонио, уезжай... Здесь тебе нечего делать...» Ты глядишь ему прямо в глаза... Ты понимаешь — нечего объяснять. Нечего с ним объясняться. Он уже слишком чужой. Чужому не объяснишь, что убийство уже совершилось и убийца твой труп уже спрятал в багажнике машины своей и в сердце своём густо-синем...
